?

Log in

No account? Create an account
Обобщая междисциплинарное понятие смысла, выявляются два основных способа употребления этого понятия:
1) суть, содержание, придающее ценность явлению или феномену.
2) личностная значимость тех или иных явлений для конкретного субъекта.

Обращаясь к пониманию смысла, как сути содержания явления, следует провести различие между смыслом и значением, в контексте лингвистики и философии языка. Часто под смыслом имеется ввиду - значение. Оперирование со знаками следует отличать от понимания знаков, тогда как смысл есть всегда схватывание понятного. Отличие между пониманием знаков и их оперированием, иллюстрирует пример Л.Витгенштейна, который доказал, что человек не знающий китайского языка (значения знаков), но знающий определенные правила их сочетания и употребления, может вести беседу, функционально, не понимая ее смысла.

Смысл не соотносится полностью с предметом и его знаком. Это показано в примере Готлиба Фреге - выражение "Утренняя звезда" и "Вечерняя звезда" указывают на один предмет (Венеру), но имеют разный смысл. Выражение "Утреняя звезда Венера", можно быть понято, как планета "Венера" и женщина по имени Венера.

Это приводит к выводу, что нельзя дать вербальное определение смысла(посредством понятий), но только остенсивное (через пример), или с помощью метафоры.
Если смысл не связан с предметом и его знаком, а есть схватывание понятности, возникает вопрос, как мы можем знать, что это нечто стало понятным (осмысленным). Может ли смысл быть передан в дискурсе?
Такой подход, можно надеятся, дифференцирует понятия: смысла, ценности, цели, мотива.
«Кто хочет думать, что происходящее вызвано злым богом, другими или просто случаем, может найти в мире много привлекательных духовных предложений. Однако при таком подходе с учением Будды точно не станешь счастливым. Буддизм начинается с ответственности за самого себя: здесь учишься видеть свои ощущения как последствия собственных действий в прошлом, и отвыкаешь искать «виноватых».

Когда возникают внутренние и внешние препятствия в результате поступков, окрашенных мешающими чувствами, почти все мы склонны винить других. Мы забываем, что сами создали для этого причину, и опять делаем, говорим и думаем что-нибудь вредное, что ведет к очередным трудностям».

Лама Оле Нидал. «Соверменное введение в учение Будды. Каким все является».
В голубой тетради Людвиг Витгенштейн, приводит замечательную метафору ассоциативного мышления, сравнивая его с нитью жемчуга, которую постепенно достают из шкатулки. Жемчужинки мысли возникают из неизвестности и мы не можем предположить ни сюжет, ни как будет выглядеть следующая.

Такой тип мышления принято противопоставлять мышлению причинно-следственному. Отличить один тип от другого можно задавшись вопросом, об их строгости.

Причинно-следственное мышление, представляется мне мышлением понятиями. По словам Мартина Хайдеггера, все, что не есть ничто – носит имя. Но имя узнаваемо лишь там, где узнаваема сама вещь. Но что есть имя? То, что принимается большинством? Если в медицине целесообразно выделить отдельную нозологию руководствуюсь клиникой, то, говоря о понятиях, мы должны постоянно иметь ввиду соглашение и допущение. Соглашение называть, именовать вещь так-то. А допущение, можно помыслить как напряжение между именем и реальной вещью. К примеру, есть соглашение называть деревянный предмет, с ножками – столом. Но когда, будучи на природе мы складываем стол из подручного материала, мы не сговариваясь, называем это столом, по допущению, ad hoc.

Узнавая новое имя, я соотношу его с уже известными, но невозможно понять имя без знания о свойствах именуемого. При этом, по мысли Александра Секацкого, именно свойства и даже более, полезность делают нечто узнаваемым. К примеру, пирожок не есть нечто мягкое, теплое, желто-коричневого цвета, продолговатое, пирожок – то, что будет съедено. Пирожок который не съели перестает быть и именоваться пирожком. Таким образом, пирожок становится заложником своей полезности и свойств. Следуя этой логике, возникает мысль, что понятие – заложник ассоциаций, которые оно вызывает.


из книги «Дэнс, дэнс, дэнс» Харуки Мураками:

Перед началом сеанса я купил Юки плитку шоколада. Сам я тоже не прочь был чего-нибудь съесть, но на мой вкус в киоске ничего не нашлось. Да и девица за прилавком, мягко скажем, не очень стремилась что-либо продать. Поэтому я сжевал кусочек Юкиного шоколада и на том успокоился. Шоколада я не ел уже, наверное, с год. О чем и сообщил Юкки.
- Ого, - удивилась она. – Ты что, не любишь шоколад?
- Он мне безынтересен, - ответил я. – Люблю не люблю – так вопрос не стоит. Просто нет к нему интереса, и все.
- Ненормальный! – резюмировала Юкки. – Если у человека нет интереса к шоколаду – значит, у него проблемы с психикой.
- Абсолютно нормальный, - возразил я. – Так бывает сплошь и рядом. Ты любишь далай-ламу?
- А что это?
- Самый главный монах в Тибете.
- Не знаю такого.
- Ну хорошо, ты любишь Панамский канал?
- На фига он мне сдался?
- Или, скажем, ты любишь условную линию перемены дат? А как ты относишься к числу «Пи»? Обожаешь ли антимонопольное законодательство? Надеюсь, тебя не тошнит от Юрского периода? Ты не очень против гимна Сенегала? Нравится ли тебе восьмое ноября тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года? Да или нет?..
- Эй, ну хватит! – с досадой оборвала меня Юкки. – Затрещал как сорока. Может, по порядку я бы и ответила... Все ясно. Ты шоколад ни любишь, ни ненавидишь, ты к нему безразличен, так? Я поняла, не дура.
- Ну, поняла – и слава богу…
"Могущество разума столь велико, - пишет Гегель - насколько он решится сначала отпустить себя, а затем восстановить себя из абсолютной разорванности".
Совсем как влюбиться и разлюбить.

Может быть отличие человека и состоит в том, что он может жить в своей субъективной реальности. И эта реальность может быть разной. В детстве я любил читать классическую фантастику, помню один из рассказов, об охотнике, который жил в одиночестве, никого рядом небыло, но в его реальности у него был друг - попугай, он сидел у него на плече и они вели долгие беседы. Была ли его реальность субъективной? О том, что попугая на самом деле нет, становится ясно в конце рассказа, это взгляд автора. Не становится ли субъективность в одиночестве - реальностью? А когда появляются двое - это две различные субъективности или квазиобъективность? Несомненно можно говорить о своей субъективности по отношению к объективности общества, субъективность сопутствует процессу индивидуации, объективность - социализации.

Если свобода заканчивается восприятием, то субъективность с нее начинается. Субъективность восприятия, как того, чего нет - клиническая. Классическая субъективность - продукт мышления, - интерпетация. Как происходит мышление? Луч сознания высвечивает нечто, о чем мы не имеем представления, мы начинаем это нечто "мыслить", сравнивать, и вот уже знаем как это относится к нам, можем сказать нравится ли оно нам или нет. По большей части, происходит именно так, на основании этого складывается концепт - система взглядов на мир. А хорошее концептуальное мышление преобразует и формирует реальность - и вот, субъективность уже, стала объективностью.

Субъективность - это легкость бытия, объективность ее тяжесть.


Anastacia "Heavy on my heart"

I try to fly away but it's impossible
And every breath I take gives birth to deeper sighs
And for a moment I am weak
So it's hard for me to speak
Even though we're underneath the same blue sky

If I could paint a picture of this melody
It would be a violin without its strings
And the canvas in my mind
Sings the songs I left behind
Like pretty flowers and a sunset

It's heavy on my heart
I can't make it alone
Heavy on my heart
I can't find my way home
Heavy on my heart
So come and free me
It's so heavy on my heart

I've had my share of pleasure
And I've tasted pain
I never thought that I would touch an angel's wings
There's a journey in my eyes
It's getting hard for me to hide
Like the ocean at the sunrise

It's heavy on my heart
I can't make it alone
Heavy on my heart
I can't find my way home
Heavy on my heart
So come and free me
It's so heavy on my heart

Love, can you find me in the darkness, and love,
Don't let me down
There's a journey in my eyes
It's getting hard for my to hide
And I never thought I'd touch an angel's wings

Whooo...

It's heavy on my heart
I can't make it alone
Heavy on my heart
I can't find my way home
Heavy on my heart
So come and free me
It's so heavy on my heart
«Прогуливаясь вдоль реки Хао вместе с Хой-цзы, Чжуан-цзы заметил:
- Пескари привольно резвятся в воде, в этом их радость!
- Ты же не рыба, - возразил Хой-цзы, - откуда тебе знать, в чем ее радость?
- Ты же не я, - возразил Чжуан-цзы, - откуда тебе знать, что я знаю, а что не знаю?
- Я не ты, - продолжал спорить Хой-цзы, - и, конечно, не ведаю, что ты знаешь, а чего не знаешь. Но ты не рыба и не можешь знать, в чем ее радость.
- Дозволь вернуться к началу - сказал Чжуан-цзы. – «Откуда тебе знать, в чем ее радость?» – спросил ты. Я ответил, и ты узнал, что знал я. Я же узнал это, гуляя над рекой Хао».

Мудрецы Китая. Ян Чжу. Ле-Цзы. Чжуан-цзы. СПб., 1994



На мой взгляд, совершенно замечательная история! Чжуан-цзы интерпретирует поведения рыб. Хоц-цзы, замечает это ведь, в самом деле, никто кроме рыб не знает, о чем их поведение. Следующая реплика Чжуан-цзы переводит вопрос скорее в плоскость теории познания, он пользуется аргументом своего оппонента, но не говорит о своих чувствах. Оригинально. Хой-цзы согласен, но элиминирует свое согласие, на исходный тезис, что Чжуан-цзы, не может знать, в чем радость рыб. Ответ Чжуан-цзы, возвращает к началам, он обращает внимание на то, что Хой-цзы не считается с его ответом, и все так же стремится получить ответ на первый вопрос.
На мой взгляд, суть в том, что Чжуан-цзы принимает за первооснову каждый следующий субъект в цепи взаимодействий. И тогда форма была бы другой, если бы рыбы могли сказать сами о себе, или задать вопрос Чжуан-цзы, откуда он знает об их поведении. В свою очередь, Хой-цзы, соглашаясь, что
«Я не ты и, конечно, не ведаю, что ты знаешь, а чего не знаешь», тут же отрицает это, опровергая знание сообщенное ему Чжуан-цзы.

Этот диалог может предстать и в другом виде, если предположить, что в фраза Чжуан-цзы: - «Пескари привольно резвятся в воде, в этом их радость», говорит о его чувствах. Хотя он говорит не от первого лица, но слова «в этом их радость», а не, к примеру, – они «чувствуют радость» или «они радостны», - могут означать, что именно для него поведение рыб означает радость.
С этой позиции, Чжуан-цзы прав и более мудр, так как рыбы ничего не скажут, и взаимодействовать могут, только они двое.
Рассматривая категории субъективной и объективной интерпретации принадлежности к группе, А. Щюц отмечает, что субъективный смысл групповой принадлежности, это ощущение, что они составляют единое целое, разделяют интересы. Субъективный смысл, которым обладает группа, состоит в знании общей ситуации, системы типизаций и релевантности.

Каждый член причастен к группе своей биографией, но система релевантностей и типизаций формирует общее и естественное мировоззрение. Ориентирами для членов группы являются институализированные привычки и нравы. Система релевантностей определяет социальные роли и приводи членов группы к гомогенной типизации.

А. Щюц выделяет два типа групп: экзистенциальный (с которыми разделяется общее наследие) и добровольные (к которым присоединяешься или создаешь сам). Различие между этими группами в том, что в экзистенциальной группе индивидуальный член уже оказывается в заранее конституированной системе типизаций, релевантностей, ролей, статусов, не созданных им самим, а переданной как социальное наследие. А в добровольной группе, индивидуальный член вовлечен в динамический процесс эволюции.

Общая структура, по мнению А.Щюца «переживается индивидуальными членами группы в категориях интериоризированных ими институционализаций». В качестве примера субъективного определения смысла социальной роли, А.Щюц приводит интерпретацию Рузвельтом, Труменом, Эйзенхауэром, своей миссии.

Согласно Г.Зиммелю, каждый индивид располагается на пересечении нескольких социальных кругов, и чем больше их число, тем более дифференцированней личность. Г.Зиммель полагает, что группу создает процесс, в ходе которого индивиды объединяют части своих личностей, но сама личность, остается вне общей сферы.

Объективный смысл групповой принадлежности по А.Щюцу, «это тот смысл, которым данная группа обладает для аутсайдеров, говорящих о ее членах «они». Своей системой типизаций и релевантностей, аутсайдер подводит других членов группы под одну, гомогенную социальную категорию.

Однако, возникающее расхождение между субъективной и объективной интерпретацией группы, относительно безопасно, пока типизированные аутсайдером члены, не попадают под его контроль.

Иллюстрируя данное положение, А. Щюц приводит пример, что образ складывающийся при чтении французский романов, никак не идентифицируется и не влияет на жизнь реальной французской семьи.

Тем не менее, аутсайдер имеет возможность навязывать свою систему релевантностей индивидам, типизировать их против их воли индивидам, и тем самым насаждать свою институционализацию.

«Строго говоря, - утверждает Щюц - почти все административные и законодательные акты предполагают помещение индивидов в навязанные социальные категории».

Однако, навязанная типизация может разбивать целостность личности, идентифицируя всю личность, с какой-то одной чертой, при условии признания этой черты индивидом, как релевантной, и даже переживании ее, как одной из форм осуществления своего Я. Но такое принуждение отождествить себя только с одной чертой, приводит к отчуждению от самого себя, превращению в заменимый экземпляр типизированного класса.

Здесь А.Щюц приводит пример, с беженцами из Европы, верящих, что в Соединенных Штатах они обрели пристанище, но после нападения на Перл-Харбор, они обнаружили себя в помещенными в категорию враждебных иностранцев, из-за своей национальности, от которой они стремились избавиться.

Выражая общее мнение, А.Щюц также замечает, что субъективное переживание дискриминации, основано на идентификации всей личности, с «навязанной типизированной чертой».


ՊԱՏԱՀԱԲԱՐԵՆՊԱՏԱՀՈՒՄԿՅԱՆՔՈՒՄ

Մի՛շտ էլ սիրածին պատահաբար են պատահում կյանքում
Ու հրաժեշտ են տալիս սիրածին անհրաժեշտաբար...

Թե կուզես՝ լռի՛ր,
Թե կուզես՝ ոռնա՜,
Թե կուզես՝ ծամիր սեփական լեզուդ,
Թե կուզես՝ խցիր բերանըդ բարձով,
Թե կուզես՝ ոտքով հարվածիր բարձին.
Հավատացյալ ես՝ հայհոյիր ասծուն,
Հավատացյալ չես՝ ասծուն հավատա.
Թե կուզես՝ ուզիր է՛լ չուզել - իզու՜ր,
Թե կուզես՝ ուզիր է՛լ չապրել - իզու՜ր...
Ու, եթե կուզես, ապրելն այս է հենց,
Եվ սերն իսկական հենց այս է որ կա.

- Պատահաբար են պատահում կյանքում,
Անհրաժեշտաբար հրաժեշտ տալիս..



Paruyr Sevak - Patahabar (Случайно).

В жизни встречаемся мы случайно,
А растаемся волей-неволей.

Хочешь - молчи,
Хочешь - кричи,
Если поможет крик.
Хочешь - рви зубами подушку,
Хочешь - уткнись в подушку
И прикуси язык.
Если ты верующий - кляни бога,
Если неверующий - поверь.

Хочешь не хочешь - одна дорога,
Жить, не жить - всё равно теперь!
Поздно что-нибудь изменить,
Дело это - пропащее.
Но, знаешь, это и есть - жить.
Это и есть любовь. Настоящая.

В жизни встречаемся мы случайно,
А растаемся волей-неволей.

пер. О чухонцева
Впервые термин интроекция встречается у Шандора Ференци, как механизм противоположный проекции. Так в статье «К определению понятия интроекции», Ш.Ференци пишет: «Я описал интроекцию как распространение аутоэротического интереса внешний мир путем «втягивания» его объектов в «Я». Я придал большое значение этому втягиванию и хотел показать, что понимаю любую объектную любовь – и у нормального человека, и у невротика – как расширение «Я»., то есть как интроекцию. Строго говоря, человек может любить только самого себя; любя какой-то объект, он принимает его в свое «Я».

Интроекция объекта любви описанная Ш.Ференци, позволяет провести параллель со смыслом любви В.Франкла. Смысл любви как предполагает В.Франкл, это «постижение другого человеческого существа во всей глубине его личности». Любовь утверждает неповторимость и своеобразие личности. В.Франкл также считает, что в любви, воспринимаемый «Ты», вбирается в собственную личность любящего.

Данное сравнение приводит к мысли, что смысл таких экзистенциальных феноменов, как: любовь, страдание, одиночество, - может передаваться благодаря механизму интроекции.

По словам А.Налчанжяна, Анна Фрейд изучая идентификацию у детей заметила, что они интроецируют психические особенности своих учителей, их мнения и установки, таким образом, признает А.Налчанжян, интроекция наряду с идентификацией выступает механизмом формирования личной морали и самосознания.


Работы М.Хайдеггера и Ж.П.Сартра, дают основания рассматривать интерпретацию как механизм смыслообразования. В такой модели приобретенный смысл становится интепретантом нового смысла. Широко развила идеи интерпретации А.Славская.

«Интерпретация в психологии, - утверждает А.Славская – это субъективное рассмотрение действительности, какой она является для субъекта».

А.Славская комментирую С.Рубинштейна, пишет, что «субъект постоянно самоопределяется в своих отношениях с миром, а его сознание постоянно совершает работу по выявлению новых смыслов».

Работа осознания на ее взгляд и есть процесс интерпретирования, осмысления и переосмысления. С этой точки зрения, личностный смысл понимается как «процесс интерпретации личностью своего способа связи с миром и другими людьми». Подтверждает это и мнение Д.Леонтьев, о том, что интерпретировать, значит «идти от смысла явного к смыслу скрытом».

По мнению А.Славской, интерпретация есть также и переживание, эмоциональное воспроизведение смысла. На экзистенциальном уровне интерпретация может проявляться как выражение себя.
Таким образом, по мнению А.Славской, личность достигает идентичности посредством самоинтерпетации.


Эго идентичность, Э.Эриксон определяет, как тождество человека самому себе, когда стиль его индивидуации совпадает тем значением, которое придается ему значимыми другими.

Эго идентичность, близка социальной реальности, испытывая, отбирая и интегрирую образы «Я». Характеризуется эго идентичность по «действительно достигаемому, но всегда-пересматриваемому чувству реальности «я» в социальной реальности».

Об этом же пишет М. Заковоротная: «становление идентичности связано с формированием разнообразия как результата человеческой деятельности, с необходимостью идентификации внутреннего мира релевантного внешнему».

Жан-Поль Сартр (смысл)

Логическим продолжением традиций философствования Гуссерля и Хайдеггера, стал экзистенциализм Жан-Поля Сартра. Симптоматично возникнув после войны, он открыто говорит об основных проблемах 20 века и выходит на первый план философской мысли.

Разделяя взгляды Хайдеггера, Сартр считал, что человек существует как чистое присутствие. Основной тезис Сартра – «Существование предшествует сущности». Под этим Сартр понимает, что у человека нет природы, человеческой реальности нельзя дать определение. Человек появляется в мире и только потом определяется с тем, что он есть.

Сартр приводит пример с ножом. Нож сделан ремесленником, понятие ножа и его цель есть еще до его изготовления. «Невозможно представить себе человека, - пишет Сартр – который бы изготовлял этот нож, не зная, зачем он нужен». Следовательно, у ножа есть сущность, которая предшествует существованию. И это технический взгляд на мир. Человек не обладает сущностью, нельзя сказать, что есть какая-то идея или природа человека.

Предшественником Сартра в исходящем из субъекта взгляде на мир, можно считать Рене Декарта. Рене Декарт развивал учение о мире, как единстве двух субстанций – протяженной и мыслящей. Материальный мир основан на идеи протяженности (res extensa). Противостоит ему мыслящая субстанция (res cogitans). Отличительная черта мыслительной субстанции способность чувствовать и воображать. Наличие чувства и воображения, по утверждению Декарта, дает основания все подвергать сомнению. Свойства материального мира, такие как цвет, вкус, вес и звук, не имеют ясной и четкой идеи.

Декарт утверждает, что единственным методом достижения достоверного знания есть сомнение. Не подлежит, сомнению, лишь одно, - мое мышление, подвергающее все сомнению. Осознание себя, как мыслящего существа. Опыт мышления не опирается на внешние принципы, но для того, чтобы мыслить, надо существовать. Мыслящий субъект есть сознание являющееся самосознанием.

Могу ли я быть уверен, спрашивает Декарт – что окружающий меня мир, такой каким мне кажется, действителен, а не создан Богом-обманщиком или каким-то злокозненным гением?

Сартр солидарен с Декартом, приводя библейский пример с Авраамом. Когда ангел явился Аврааму и приказал принести сына в жертву, мог ли Авраам быть в том, что это на самом деле ангел? Где доказательства, что это ангел, а не дьявол, или не подсознание Авраама?

Таким образом, Сартр считает, что даже наличие Бога ничего не меняет. Человек ответственен за свои интерпретации.

Развивая тезис о том, что «существование предшествует сущности», Сартр утверждает, что человек, проект, направленный в будущее, с желанием превзойти себя. Таким образом человек "есть то, чем не является, и не является тем, что есть одновременно".

Этой позиции придерживается и В.Франкл, когда отмечает напряжение между объектом и субъектом, между «я есмь» и «я должен». Человек по Франклу не только интенционален, но и самотрансцендентен. Иллюстрацией этому, может служить приводимый В.Франклом пример – «Когда сыны Израиля скитались в пустыне. Божья слава двигалась впереди в виде облака: только таким образом Бог мог руководить Израилем. Но представьте себе, что случилось бы, если бы присутствие Бога, символизируемое облаком, оказалось бы посреди израильтян: вместо того чтобы вести их, это облако покрыло бы все туманом, и Израиль сбился бы с пути».

У Хайдеггера, также можно заметить идею эсхатологичности бытия, когда он говорит, что «присутствие всегда больше, чем оно эмпирически есть, захоти и сумей, кто зарегистрировать его как наличное в бытийном составе». Хотя присутствие еще не есть, оно всегда есть экзистенциально.

Получив во владение свое бытие, человек по Сартру одновременно получает и ответственность за него. Если нет никакой человеческой природы, то человек становится таким «каков его проект бытия». Проект бытия реализуется в выборе. Делая выбор, человек утверждает ценности.

"Нигде не записано, - говорит Сартр – что благо существует, что нужно быть честным, что нельзя лгать". Таким образом трус ответственен за свою трусость (и утверждает ценность трусости). «Он таков не потому, что у него трусливое сердце, легкие или мозг. Но потому, что сам сделал себя трусом своими поступками». С другой стороны, человек всегда имеет шанс измениться, каждый день совершая выбор. Поэтому нет трусов, героев, воров раз и навсегда.

В заключение можно отметить, что для Сартра, важнейшим является субъективность индивида. Смысл же рождается в выборе. По Сартру человек действителен настолько, насколько он осуществляется в деятельности.
Также для Сартра важна идея Декарта в различении res extensa и res cogitans. Это проявляется в том, что смысл сознания, по Сартру, совершенно отличен от смысла феномена. Смысл бытия сущего, есть феномен бытия раскрытый в сознании.

Из любого феномена бытия, можно извлечь его доонтологическое понимание. И, наоборот, у смысла, - предполагает Сартр - всегда есть бытие, на основе которого, он себя обнаруживает. В проявлении бытия, его несовершенство и греховность. Словами Сартра, "все существует из-за слабости или только потому, что нет сил умереть".
Мартин Хайдеггер, начинает свой основной труд «Бытие и время» с экспозиции вопроса о смысле бытия.

Хайдеггер ставит вопрос о бытии в горизонте времени. «Смыслом бытия сущего, которое мы именуем присутствием, окажется временность», - пишет Хайдеггер. Время выступает градационным горизонтом дискурсосмысленности экзистенции. Феномен времени фундирует проблематику всех онтологических модусов. Само Бытие является сущим во временных конститутивах и посредством времени дефиницирует себя как Присутствие. Присутствие есть смысл временности.

«Если смысл Бытия становится какой-либо целью, - говорит Хайдеггер, - то Присутствие есть феномен первично опрашивающий сущее» Присутствие понимает свое бытие из сущего к которому оно константно относится. Присутствие в мире - высвобождает горизонт для интерпретации смысла бытия. Лишь присутствие может быть осмысленно или бессмысленно.

С другой стороны, отличительная черта присутствия – бытие к возможности, как одному из проявлений бытия к смерти, нацеленности на смерть. Быть самим собой для человека, предполагает ужас свободы к смерти. Ужас принуждает наше существование к поиску смысла, к «пребыванию в модусе понимания бытия». «Формирование понимания, - говорит Хайдеггер, - мы именуем толкованием. В нем понимание понимая усваивает себе свое понятное».

Эта фраза, очевидно, показывает, что понимание субъективно. Понимая, человек всегда исходит из прошлого опыта, может понять лишь то, что ему близко, к чему есть предпосылки в прошлом. Это мнение близко и психотерапевтической позиции, в которой перенос и контрперенос, выступают наиболее ценным и значимым терапевтическим фактором. Толкование или интерпретация, таким образом, выступают инструментами понимания.

В понимании, как бросании на возможности, вложена возможность присутствия. Первичное смотрение, созерцание уже есть понимание. Для интерпретации необходимио проявление озабочения. Но экзистенциальный смысл понимания бытия может быть достигнут только на «основе темпоральной интерпретации бытия». Методом прояснения смысла бытия Хайдеггер считал феноменологический анализ.

Обнаруживая сходство с теориями социальной психологии, Хайдеггер тонко отмечает, что «толкование по сути фундировано через предвзятие, предусмотрение и предрешение» Толкование есть приближение сущего к «нечто как нечто», но это лежит до всякой концептуальной тематизации.

«Смысл есть то, - пишет Хайдеггер – на чем держится понятность чего-либо. Понятие смысла охватывает формальный каркас всего необходимо принадлежащего к тому, что артикулирукт понимающее толкование. Смысл есть то структурированное предвзятием, предусмотренном и предрешением в – видах - чего наброска, откуда становится понятно нечто как нечто. Смысл есть экзистенциал присутствия, не свойство, которое присуще сущему, располагается «за» ним или где-то парит».

Из этой цитаты становится ясным, что смысл всегда есть понятность. Подлинное переживание смысла невозможно без осознавания. Феномен смысла рождается только благодаря Присутствию, открывающем потенциальные возможности в мире. А смысл, как экзистенциал, принадлежит только человеку, проявляется в его взаимодействии с миром. Становится ясным, что это возможно только в различении мира и присутствия. Для понимания и толкования необходимо понимать присутствие через модус отдаления от бытия. Только абберациирование от бытия, способно породить интенцию.

Следующий этап аналитики присутствия касается бытия-в-мире как события. Прусутствие, считает Хайдеггер, захвачено миром. Вопросы о самом присутствии – есть способы его бытия. Вопрос о кто присутствия – показывает один ответ, Я сущее. Я не дано голым в мире и не изолированно от других, другие всегда с ним соприсутствуют. Событие легко обнаружить в феноменах языка, так например «используемая книга, куплена у…», «получена в подарок от…». Таким образом, человек делит мир с другими. Понимая себя из своего мира, он застает других в их бытии-в-мире. Именно из события, выступает устроение присутствия как заботливости.

«В структуре мирности мира лежит, что другие не сперва наличны как свободнопарящие субъекты рядом с прочими вещами, - говорит Хайдеггер – но в своем озаботившемся бытии в окружающем мире кажут из себя подручного в нем».

Здесь Хайдеггер, метафорическим языком предвещает интерсубъективный подход основанным на Я-психологии Х.Кохута, согласно которому развитие рассматривается как трансформация своей субъективности посредством вовлечения и установления аффективных связей с другими субъективными мирами.